![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
Лето.
...А потом - было лето. С запахом раскаленного асфальта и гретой солнцем травы. Совсем как раньше, только уже без оттенка цикория и полынной горечи на ладонях. Сейчас совсем другое лето - оно пахнет торфом и десятью годами выдержки, пахнет пылью с книжных полок и кондиционером, оно приходит в отпуск и отпуском прощается. Сейчас совсем другие входят в мой дом, и уходят из него без следа, сегодня все другое...
Знаешь, я никогда не умел плести венки из цветов, прыгать через скакалку, бултыхаться в воду с тарзанки и возвращаться домой вовремя. Знаешь, я совсем не такой, каким вы меня придумали! Дочка вешает мне на штаны репяшку, я украдкой ее снимаю, мну в пальцах, и ловлю забытые запахи моего детства.
Там была непримиримая война, и был Сережка по кличке Комиссар. И был сделанный нами с Максом деревянный пулемет льюиса, к которому мы делали диски из консервных банок от селедки иваси. И было лето, совсем не такое, со спрятанными в зарослях акации кусками черного хлеба, которые мы сушили на горячих трубах, с полынью и крапивой, с глупой идеей, что можно делать трубки из стеблей борщевика и стрелять через них рябиной и прочей мелкой и глупой ягодой.
Так давно... Тайком мы убегали на речку, и купались там, а вечером мать с подозрением щупала шорты и пыталась понять, потные мы были, или все-таки были на реке. Мы в кульках носили еду кошке Дашке в соседний подъезд, и не боялись подцепить стригущий лишай. Мы собирали мелочь и пили воду без сиропа и с сиропом, прижимая стакан горячими ладошками и чувствуя как снизу в него бьет холодная ополаскивающая струя, и он резко остывает, а после залпом пили свое копеечное счастье, ощущая как ноют зубы. А вода выступала сразу же на спинах плечах и шеях. И я дергал украдкой Галку за косички, а она жаловалась бабушке, чтобы утром выбегать во двор и с ладошки кормить меня чуть смятой земляникой, спрятанной в кармашке сарафана после завтрака. Потом мы бежали вглубь двора, и Галка показывала свой тайник, в котром были фантики, осколки цветного стекла и маленький пупс без одной руки. Я стеснялся смеяться, я же был старше, мне было целых семь лет, а ей - пять. Она мне доверяла свои тайны, и я доставал из карман растаявшую конфету "Маска", и отдавал ей. Она её ела, а после, с очень серьезным лицом, говорила "Спасибо!". И однажды, после такого "спасибо" она поцеловала меня в щеку. Я, конечно же, смеялся. Я очень глупо смеялся... И, конечно же, нас видели. Нас дразнили: "тили-тили-тесто", а я кричал, что она сама дура... Она плакала, горько, навзрыд, слезы летели из-под кулачков, а я ну совсем ничегошеньки не понимал. И мы опять играли в войну. И, однажды, Серега (другой, не Комиссар) взял меня в плен. И сказал, что они будут меня пытать. Он взял в руку головку от вентиля и ударил меня между лопаток. Он был старше меня на несколько лет. И я впервые ударил человека по лицу. Это был последний раз, когда я играл в войну.
Ах, какое же это было чудесное лето...
Знаешь, я никогда не умел плести венки из цветов, прыгать через скакалку, бултыхаться в воду с тарзанки и возвращаться домой вовремя. Знаешь, я совсем не такой, каким вы меня придумали! Дочка вешает мне на штаны репяшку, я украдкой ее снимаю, мну в пальцах, и ловлю забытые запахи моего детства.
Там была непримиримая война, и был Сережка по кличке Комиссар. И был сделанный нами с Максом деревянный пулемет льюиса, к которому мы делали диски из консервных банок от селедки иваси. И было лето, совсем не такое, со спрятанными в зарослях акации кусками черного хлеба, которые мы сушили на горячих трубах, с полынью и крапивой, с глупой идеей, что можно делать трубки из стеблей борщевика и стрелять через них рябиной и прочей мелкой и глупой ягодой.
Так давно... Тайком мы убегали на речку, и купались там, а вечером мать с подозрением щупала шорты и пыталась понять, потные мы были, или все-таки были на реке. Мы в кульках носили еду кошке Дашке в соседний подъезд, и не боялись подцепить стригущий лишай. Мы собирали мелочь и пили воду без сиропа и с сиропом, прижимая стакан горячими ладошками и чувствуя как снизу в него бьет холодная ополаскивающая струя, и он резко остывает, а после залпом пили свое копеечное счастье, ощущая как ноют зубы. А вода выступала сразу же на спинах плечах и шеях. И я дергал украдкой Галку за косички, а она жаловалась бабушке, чтобы утром выбегать во двор и с ладошки кормить меня чуть смятой земляникой, спрятанной в кармашке сарафана после завтрака. Потом мы бежали вглубь двора, и Галка показывала свой тайник, в котром были фантики, осколки цветного стекла и маленький пупс без одной руки. Я стеснялся смеяться, я же был старше, мне было целых семь лет, а ей - пять. Она мне доверяла свои тайны, и я доставал из карман растаявшую конфету "Маска", и отдавал ей. Она её ела, а после, с очень серьезным лицом, говорила "Спасибо!". И однажды, после такого "спасибо" она поцеловала меня в щеку. Я, конечно же, смеялся. Я очень глупо смеялся... И, конечно же, нас видели. Нас дразнили: "тили-тили-тесто", а я кричал, что она сама дура... Она плакала, горько, навзрыд, слезы летели из-под кулачков, а я ну совсем ничегошеньки не понимал. И мы опять играли в войну. И, однажды, Серега (другой, не Комиссар) взял меня в плен. И сказал, что они будут меня пытать. Он взял в руку головку от вентиля и ударил меня между лопаток. Он был старше меня на несколько лет. И я впервые ударил человека по лицу. Это был последний раз, когда я играл в войну.
Ах, какое же это было чудесное лето...
ах, жигулёвское за 37 копеек!
всё задолбало